Sorry, this page is only in Russian

Федя Фокин

Федя Фокин

Либо я в канаве подохну, либо мне просто не понадобится высшее образование

поэт и участник группы Mulyarov Quin о Москве, литературе и высшем образовании

Где ты родился?

Я москвич с рождения. Родился дома, в ванной на улице Профсоюзная – там, где станция Калужская. Я там жил первые 6 лет своей жизни, ходил там в первый класс.

Почему вы переехали потом в Салтыковку?

Там жили родители моего отца, и мы как-то решили поменяться с ними квартирами. Потому что родители мои хотели жить за городом. А вообще Салтыковка – это такое место, где отец провёл большую часть своей жизни, и он любит это место. Я там бывал как на даче у бабушки с дедушкой, там познакомились мои родители на вписке. В общем, мы поменялись хатами, и там, на Профсоюзной, стали жить мои бабушка с дедушкой. А мы потом снесли полдома, построили большой кусок, второй этаж, потом ещё башню присобачили через несколько лет. Короче, просто такой особняк! Мой отец принял формы доброго помещика, и всё как по Тургеневу или по «Войне и миру» – девочки с платьями длинными, красивый обед, водка прозрачная.

Ты любишь Москву?

Очень люблю. Когда я перестал учиться в Салтыковке, начал учиться в Москве на домашнем обучении. Однажды мне пришла в голову мысль, что после школы можно не сразу ехать домой в Салтыковку, а погулять немного. И как-то летом я вышел после экзамена ГИА и пошёл. И просто гулял как чёрт – без конца! Я залезал во все дыры, которые мне попадались, разговаривал со всеми людьми, которые готовы были со мной поговорить. Всё это страшно меня вдохновляло. Я влюбился тогда в Москву, как в женщину, и до сих пор её очень люблю.

А Петербург?

Нет, Петербург не люблю. Закомплексованный город. Маленький. В ебенях. Бывшая столица. Холодно. Гадко. Метро чёрт знает какое.
Вот я был в Одессе, там нет никаких комплексов, не смотря на то, что они какое-то время назад были фактической столицей, они были наравне с любым столичным городом. У Одессы была столичность, но столицей она не была. Она производит на меня то же впечатление, что и Москва на меня производила когда-то. Там люди свободные от всех комплексов, поэтому их такая косвенная столичность на них никак не влияет. А на петербуржцев влияет, поэтому появился этот термин «культурная столица», чтоб хоть как-то на себя перетянуть это одеяло.

Когда ты знакомишься с людьми, как ты им представляешься, что говоришь о себе?

«Привет, я Федя». Я ничего не говорю о себе, как правило. Если мы знакомимся, то мы просто начинаем иметь друг друга в виду. И если начинается разговор, то у него есть два исхода: один – с этим человеком мне неинтересно, поэтому зачем дальше продолжать с ним глубокое общение? И другой исход – с этим человеком я бы хотел «затусить», выпить, поговорить, погулять, просто провести какое-то время, потому что он классный и мне он нравится. И тогда начинается какое-то более глубокое копание.
Я никогда не говорю про свой род деятельности, потому что он неопределённый. Как и место жительства, собственно.

Ты бы мог про себя сказать, что ты – поэт?

Я недавно совсем думал об этом. Я написал два стихотворения сразу после очень тяжёлой ломки, тяжёлого выдавливания из себя хоть чего-нибудь. И вдруг неожиданно написал два стихотворения, и очень хорошо себя почувствовал. После этого иногда наедине, сам с собой когда иду куда-нибудь говорю: «Я поэт! Я написал стихи», куда-то туда – в небеса говорю. Иногда кажется, что да, поэт.
Но на самом деле – нет. Дело должно быть в жизни одно – главное дело. Человек должен отдавать себя этому делу всего. Если ты в какой-то момент решил, что ты – поэт, то ты должен быть готов к тому, что когда-нибудь придётся за поэзию умереть. Или сесть в тюрьму. Если ты говоришь, что ты – режиссёр, то ты должен быть готов к тому, что твои фильмы, твоё желание снимать кино может сильно подпортить тебе жизнь. Если ты говоришь, что ты сапожник, то будь готов к тому, что тебе всю жизнь придётся добывать пищу починкой сапог.

Почему ты пошёл в Литературный институт?

Мне просто плевать было, вот и всё. Лет в 9 я начал писать всякое. Каждое утро приходил к своей подруге (она жила через дорогу) и читал ей что-нибудь – новый опус. А потом мы вместе с ней шли в школу.
Если быть честным, я ведь совсем никуда не хотел поступать. Но мне говорили, что нужно высшее образование, надо придумать, куда поступить. Тогда я очень сильно увлекался анимацией, ходил к учителям, спрашивал их, как быть? Они мне говорили: «Только не надо во ВГИК идти, пожалуйста! Если ты хочешь иметь отношение к анимации, не иди во ВГИК». Я сходил на одно подготовительное занятие во ВГИК и сказал себе, что ВГИК – это отстой. Убедился в этом и навсегда прекратил какие-либо контакты с ними.

Это относится в целом ко ВГИКу?

Я говорю про то место, куда я хотел пойти – анимация и мультимедиа, режиссура анимации. У них там просто слишком сильный упор на новизну, модернизацию и деньги. Приоритеты просто неправильно расставлены, как мне кажется. Слово «3D» и слово «деньги» были произнесены слишком много раз. Меня это немножко смутило.
Во ВГИК я поступать не стал, да и шансов у меня не было, разумеется, никаких. Но тут подвернулось знакомство с моим мастером – Натальей Самойловной Мавлевич. Прекрасная женщина! Переводчица с французского. Я ходил к ней в Донскую гимназию, писал этюды. Ну а Литературный институт... Я подумал: «Идти в Литературный институт на семинар поэзии – это идиотизм!».
«Факультет поэзии» – это звучит странно. «Факультет прозы» – звучит чуть менее странно, но тоже странно. Драматургия – я вообще ничего о ней не знаю. А кафедра перевода – это звучит более или менее нормально. Ты будешь язык знать, ты будешь чем-то заниматься, будет кусок хлеба пресловутый, чёрт побери! Вот я и пошёл. Учил французский с нуля. А потом я узнал, что в кафедре поэзии нет ничего странного, узнал, чем там занимаются, стал туда захаживать на разные семинары. А потом ушёл из Литературного института.

Почему ты ушёл из Лита?

Это уже очень сложный вопрос. С каждым днём он становится всё сложнее и сложнее для меня, потому что с каждым днём становлюсь всё менее и менее уверенным в том, что я прав, в том, что оно того стоит и вообще в самом себе в этом контексте.
Всё началось с того, что я не смог написать курсовую работу, не смог сдать какие-то экзамены. Я не приходил на экзамены, потому что я тусовался на Лесной, пил водку с какими-то мужиками на той же самой Пушкинской площади (чуть в стороночке от самого Литинститута). С этого всё началось. А закончилось тем, что я вообще стал бунтарствовать, стал думать о том, что высшее образование – это миф, что мне не нравится система контроля. Она должна быть, но должна быть чуть более адекватная. Мне не нравилось писать курсовую работу. Я считал, что это для меня «не пришей пизде кулак», что называется. Потом я решил, что если мне понадобится высшее образование, я получу его попозже. Я делаю себе такую отмазку, но не факт, что я получу высшее образование вообще когда-нибудь. Либо я в канаве подохну, либо мне просто не понадобится высшее образование. Потому что у меня будет что-то другое – более важное.
У человека, закончившего Литинститут, есть три варианта развития событий: первый – он вообще не занимается литературой; второй – он работает редактором где-нибудь или пишет рецензии в журнале Афиша, либо переводит книги, в конце концов; и третий – он продаёт книжки на барахолке в Салтыковке по субботам и воскресеньям с утра. Я лично покупал книги у человека, который закончил мой институт. Поэтому ничего никогда не понять, пути Господни неисповедимы.
Но мне нравится, как устроены творческие вузы. Там есть мастера – это хорошо. Другое дело, что иногда мастера какие-то странные. Во ВГИКе какие-то очень странные, в Литературном совсем какие-то припизднутые, как правило, не считая нескольких мэтров. На кафедре перевода есть реально крутые чуваки, типа Натальи Самойловны Мавлевич, Виктора Петровича Голышева – такие монстры перевода, короли перевода. Голышева, например, читает уже не одно поколение. Мы читаем Кизи и Оруэлла в его переводах. У этого человека есть чему поучится, потому что его переводы гениальны.

Можно ли перевести так, чтобы перевод был не хуже оригинала?

Есть такая фраза: «Перевод – это искусство потерь». Это один из девизов переводчиков. А вообще этим вопросом занимается на протяжении 5 лет курс Литинститута на кафедре перевода. Поэтому мне лучше его не задавать, потому что на этот вопрос отвечают переводчики, а не недоучки. Я ж не переводчик, я так...

Писать стихи и писать текст для песни – это разные вещи?

Я понял недавно, что да. Я пытался написать песню недавно, получилось говно. Потому что в моей голове очень жёсткое деление происходит, если рядом не сидит Толя Яцков. Когда рядом Толя, я пишу текст под музыку, которую он мне играет прямо в уши. Такое нечасто случается, что мы с ним работаем так, но иногда я пишу текст и он получается более-менее похожим на мои стихи.
Но когда я сам берусь за написание текста к песне, получается что-то совершенно другое, потому что мой мозг начинает совершенно по-другому работать. Я как бы всё время пытаюсь придумать, как это может звучать, и это неправильный подход, по-моему. Потому что всё должно делаться одновременно и сразу. А я не считаю себя музыкантом, я дилетант в этом деле.

Как ты попал в Mulyarov Quin?

Мы встретились однажды в Циферблате с Толей Яцковым, он произвёл на меня мрачное впечатление, но положительное – романтический персонаж. Минут через 10 после знакомства он спросил у меня: «Ну, чем ты занимаешься?» Я ответил, что стихи пишу. «Стихи – это интересно», сказал он. Попросил дать почитать. Я дал. Он сидел и читал. Он это объяснил тем, что он ищет тексты для музыки.
Толя всё колбасился от того, что не мог найти музыкантов, чтобы играть. Я сказал, что я могу играть на перкуссии. Через какое-то время мы с ним встретились на Лесной. У меня был джембе, я бил в него, а Толя играл песенку про зайчика.
Потом мы с тобой пошли на Лесную – тогда был мой третий раз на Лесной, с которого началось постоянное там пребывание. И через пару дней я пришёл туда и стал играть на кахоне, а потом был концерт. Я тогда познакомился с Федей Лидским, подружился с ним на разных почвах. Я очень хотел попасть в Mulyarov Quin, меня очень прикалывало, что они делают, я хотел такое делать вместе с ними. К этому всё шло. У нас тут не 80-е годы, когда можно было сказать: «Эй! Нам нужен барабанщик, играй с нами!», идя при этом по сраному Ленинграду в каких-то подвалах играть рок. Это не так происходит, всё гораздо мягче, и мы люди другие, и время другое. У нас другая реальность, другая красота действий, жестов, и поэтому очень всё мягко произошло и почти незаметно.

Ты пишешь прозу?

Последнее время – вообще нет. Изредка так получается, что пишу. Но вообще, как правило, я писал прозу в учебных целях – нам задавали этюды, я писал, и они мне нравились. Потом я имел наполеоновские планы создать что-нибудь путное, но это всё загнулось, потому что я слишком ленив. Проза требует очень большого труда. Не сколько труда, сколько усидчивости. Хотя, труда тоже. Там гораздо больше мозгов задействуется, потому что ты должен придумать очень много всего, если ты хочешь писать большую прозу. Если ты хочешь писать что-то маленькое, простое, то тебе просто нужно сесть и писать. А если твоя история сложная, большая и с миллионом философских подтекстов и называется «Война и мир», тогда ты должен обладать ого-го какими мозгами. Я не тот человек, который готов писать большую прозу. А Егор Сергеевич – это тот человек, который может написать роман.

Должен ли поэт быть бедным, чтобы творить?

Ты о том, должен ли художник быть голодным? По-своему опыту могу сказать, что когда я голодный, я думаю, о еде.
Мне чтобы творить нужна какая-то возможность, нужны точки откуда отталкиваться. Чтобы творить мне нужна возможность ездить в электропоездах, трамваях и метро, мне нужна возможность передвигаться по городу свободно, мне нужна возможность жить в этом городе, мне нужна возможность потреблять алкоголь. Мне нужна возможность иметь друзей и ходить к ним, возможность показывать кому-то своё творчество и возможность не показывать своё творчество. Мне нужен просто ряд обстоятельств, чтобы что-то произвести. И не всегда одним из этих обстоятельств является материальное благополучие. Я не могу сказать, что я сейчас беден или богат. Я могу сказать, что у меня есть какое-то количество денег в кармане, скоро эти деньги закончатся и моя жизнь не изменится от этого. Потому что у меня есть крыша над головой и есть какие-то пути отступления.

Ты согласен с фразой «Поэт в России – больше чем поэт»?

Нет. Просто как правило поэту в России не везёт оттого, что он поэт. То есть везёт чуть меньше, чем всем остальным. Потому что у нас его постоянно завинчивают как-нибудь. Но это не значит, что он больше, чем просто поэт. Вообще, это глупо как-то сравнивать, потому что нельзя сказать, что какой-нибудь Мандельштам больше, чем Поль Верлен. Это глупо просто.

Как ты относишься к Евтушенко?

В частности он может и ничего, но в целом – сука продажная.

Однажды в разговоре о Михалкове, Евтушенко, Глазунове и Шилове ты выдал фразу «Если лизать жопу, то будешь писать говно». Откуда она взялась?

Это перефразированная цитата из фильма «Он умер с фалафелем в руке». Там главный герой писал на туалетной бумаге, объясняя это тем, что фактура страниц задавала ему структуру текста. И один полицейский, который узнал об этом, сказал: «Если ты пишешь на туалетной бумаге, однажды ты напишешь дерьмо». Но в общем-то, фраза «Если лизать жопу, то будешь писать говно», наверное, моя.

Ты опубликовал поэму «ПОЭМАЙ» на днях в интернете, что ты чувствуешь нынче, какой отзыв получил?

Все довольны.
Есть желание издать в бумажном виде, но нету людей, с которыми я мог бы сотрудничать в этом плане. Я очень хочу, чтобы были иллюстрации, но для этого нужны руки. Но сам я не могу – я не художник, я не рисовальщик.
И на счёт сборника стихотворений – у меня есть уже на это руки и планы. И будет сборник, возможно даже бумажный. Я очень на это надеюсь, и даже надеюсь, что их будет два. Причём со вторым сборником будут работать уже другие руки. Я надеюсь, что там будут фотографии Вали Панковой. Но это пока только на уровне разговоров, потому что ещё и первого сборника нету.
А поэма – я бы хотел её сделать, я пытался даже сделать сам иллюстрации, наводил какие-то справки по поводу вёрстки, типографии, но я просто плохо в этом разбираюсь, мне нужны люди, которые бы мне в этом помогли, какие-то соратники, люди, которым нравится то, что я делаю и мне нравится, что делают они. Чтобы мы примерно одного хотели.
Кстати, про поэму – Лена Скрипка зачем-то пыталась положить некоторые главы из неё на музыку.

«Зачем-то»? То есть ты против?

Нет, не против. Когда публикуешь свои стихи, ты теряешь на них право. Поэтому у тебя уже нет права протестовать против того, чтобы была песня.

У тебя есть любимый поэт?

Мои любимые поэты – это Осип Мандельштам, Пушкин, Олег Григорьев, Поль Верлен.
Есть поэты, которые мне неприятны. Северянин, например. Ходасевич. Мне неприятно читать какого-нибудь сраного Демьяна Бедного, например. Ес Соя тоже читать неприятно. Эдуарда Асадова я терпеть не могу. Честно говоря, Шестидесятников не люблю почти никого, разве что Окуджаву и Слуцкого. Жуковский мне не очень нравится, хотя он классный. Лермонтов мне не очень нравится, хотя он классный. Рембо мне не очень нравится, хотя он классный. А дальше – уже сложно.

Спасибо, думаю я закончил.

Я кучу хуйни сказал. Нет, ну серьёзно! Там может быть куча лажи, потому что, говоря я думаю.

Москва, November 29, 2015